Семейный альбом

– Ну что ты там тянешь? – нетерпеливо проговорил Утюг, заходя в комнату. – Не хочет понимать по-хорошему, сейчас объясним по-другому…

– Подожди, – Манин сделал успокаивающий знак рукой. – Покури немного, сейчас всё уладим.

– Вечно ты с ними нянькаешься. – Утюг хрустнул костяшками пальцев и с шумом выпус­тил воздух. – Жду ещё три минуты.

Манин прикрыл за ним дверь и с тоской посмотрел на старика, сидевшего за столом. По своему внешнему виду он ничуть не отличался от  большинства его клиентов. За­сти­ранная до дыр рубашка, редкие седые волосы, изъеденное морщинами лицо и старомод­ные очки с тол­стыми стёклами лишь подчёркивали это сходство.

– Андрей Степанович! – мягко проговорил Манин. – Давайте попробуем ещё раз. Это ваша подпись?

– Дык не знаю…

– Ну как вы не знаете? Вот договор купли-продажи, заверен в нотариальной конторе, здесь ваша подпись. Этот документ означает, что ваша квартира продана новому вла­дельцу. Вас ещё неделю назад предупреждали о необходимости освободить данную жил­площадь.

– Так… это ж моя квартира…

– Тьфу! – Манин сплюнул и нервно заходил по комнате. – Повторяю ещё раз. Это уже не ваша квартира, она продана новым хозяевам. Вам понятно?

– Я ничего не продавал, – прошамкал старик. – Это моя квартира.

– Что же вы дурачком прикидываетесь на старости лет! – повысил голос Манин. – И нас за идиотов держите. Вот документы, и здесь ясно написано, что квартира продана. Вы видите дого­вор? Тут ваши паспортные данные, ваша подпись, печать нотариуса, что вам ещё не понятно?

– Так это… Родных у меня уж никого не осталось. Сын вот… – старик горестно вздох­нул, – погиб в семьдесят шестом. Военный был, в звании, на секретных объектах служил. Там взорвалось чегой-то, и посёлок их накрыло… Он вместе с женой… – старик всхлип­нул. – Внук мой остался там, Ванюша… Год ему был тогда. Думал, вместе с ними. Но жи­вой он оказался, живой. Служивый, вот, что с сыном был, приезжал и мне всё рассказал. Что жив, значит, остался Ванюша, и отдали его тогда в детский дом. А мне же ничего не сообщили, плох я был тогда…

– Андрей Степанович! – перебил его Манин. – Вы мне рассказываете это уже в пятый раз, а я очень тороплюсь…

– …Да,  времени-то сколько прошло. И где ж его сейчас найти, – продолжал старик. – Я запросы оставлял, и в архив ходил, да всё без толку…

– Послушайте, мне хорошо известна ваша история. Но давайте займёмся делом. Вы при­знаёте, что подписывали договор купли-продажи?

Старик надвинул очки и повертел в руках лежавшие на столе бумаги.

– Так это… Пенсия у меня маленькая. Один я. Как приболею, доктор лекарства пропи­шет, а на что ж их брать, тут еды только – хлеб, крупы да молоко когда на розлив возьму. Вот… Но люди добрые нашлись, организация. Помогают, значит, за квартиру… Харчи как-то приносили, лекарства и квартплату за меня обещали платить, дай бог им здо­ровья…

– Ну вот, – облегчённо вздохнул Манин. – Значит, вы признаёте факт продажи квар­тиры?

– Да, этот… как там его, нотариус был. Обещали помогать и схоронить меня по-люд­ски. И квартиру, значит, просили, чтобы им. А что мне, один я... Думал Ванюше заве­щать, а где ж его найти. – На глазах старика навернулись слёзы. – Мальчик уже, наверно, подрос, воз­мужал, год же ему всего тогда был…

– Так-так, не уходите от темы. Значит, никаких претензий к агентству "Сириус" вы не имеете?

– А какие претензии. Обещали помогать, как сказали… до самой смерти. А я завеща­ние оформил, – старик кивнул на бумаги, – нотариус вот был. Завещал им квартиру. На что она мне потом? А то... – старик тяжело вздохнул. – Как приболею, до магазина дойти нету сил. И деньги… Было у меня на книжке три тыщи рублей, всю жизнь откла­дывал, копил – думал, на похороны хоть что останется; так сколько ходил туда, в сберкассу, зна­чит, в эту… а там говорят: ступай домой, нет денег и не будет – пропали, словом. А куда ж они могут про­пасть? – старик вопросительно посмотрел на Манина. – Говорят, инстля­ция

– Инфляция, – поправил его Манин. – Только вы неправильно всё поняли. То, что вы подпи­сали, это не завещание, а договор купли-продажи. Он уже вступил в силу, и теперь ваша квартира продана.

– Это как же? Говорили: до смерти. Стар уже, не смыслю в этих, в ваших бумажках. Вы уж сами разберитесь, что и как…

– Мы уже разобрались, – начал терять терпение Манин. – Андрей Степанович, я вам в со­тый раз повторяю, что эта квартира уже не ваша, и вы сегодня же должны освободить жил­площадь…

– Как не моя? – растерялся старик. – А чья же? Говорили же…

– Ну что там у вас? – Утюг рывком распахнул дверь и насмешливо посмотрел в сто­рону Манина. – Всё сюсюкаешься с ним, агент хренов!

– Разбирайся сам, если ты такой умный. – Манин махнул рукой и обиженно отвернулся к окну.

– Что-то смотрю, борзой ты стал, – насупился Утюг. – То же мне, фраер… Так вот, – он резко повернулся к старику. – Дед, слушай меня внимательно. Мы люди занятые, и вре­мени у нас в обрез. Даю тебе десять минут, чтоб собрать вещички и убраться отсюда на хрен. Эту всю старую рухлядь, – Утюг презрительным взглядом обвёл обста­новку ком­наты, – можешь забирать с собой. Или найдёшь всё возле мусорного контей­нера. Время пошло. – Утюг де­монстративно посмотрел на часы. – Вопросы имеются?

– Так это… Нужно разобраться, то ж завещание…

– Ты что, не понял? Или считаешь себя самым умным. Думать раньше надо было, ко­гда мальки подписывал. Давай, дед, вставай, собирайся.

– Куда ж я пойду? – растерялся старик.

– Это твои проблемы. Хоть на кладбище. Если тебя кинули как последнего лоха, пе­нять можешь только на себя.

– Надо разобраться, – старик жалобно оглянулся на стоявшего у окна Манина. – Они же сказали, что завещание. Я и в милицию могу позвонить.

– Да что ты заладил, в натуре! – разозлился Утюг. – Я щас сам ментов вызову, и они тебя  выкинут отсюда. Имею полное право, я хозяин. Ты чё, в натуре, вообще отморожен­ный? Ка­кое, на хрен, завещание? Ты что, слепой, что ли? И скажи спасибо, что не кинули по-чёрному, авось ещё чуток побомжуешь. А то, дурки, привыкли, что везде им халява. Завещание… Тебе ещё повезло…

– Утюг! – не выдержал Манин. – Попридержал бы язык.

– А что тут скрывать. Ну лоханулся дед, с кем не бывает. А мы-то тут при чём. Что, его, в натуре, кто-то заставлял документы подписывать… Или не так? – Он насмешливо по­смотрел на старика. – Что сидишь, дед? Время-то идёт. 

– Как же так? – жалобно проговорил старик. – Нужно разобраться. Я же здесь живу… ещё с пятьдесят шестого, и супруга моя, царство ей небесное, и сын…

– Какой же ты непонятливый, – цокнул языком Утюг. – Ну ладно. Эй, агент, поди-ка сюда, помоги.

– Я тебе не какой-то бандюк, – вскипел Манин, нервно поправляя пиджак.

– Эко ты как заговорил, – покачал головой Утюг. – Ну-ну, с тобой я после потолкую.

Он вразвалочку прошёлся по комнате, обогнул письменный стол и зашёл к старику за спину.

– Так, дедуля, поднимаемся и шагаем к выходу. Не можешь сам, я тебя, так и быть, про­вожу.

– Как вы смеете? – побледнел старик. – Я был на фронте, воевал…

– Воевал? – усмехнулся Утюг. – Да мы тут каждый день так воюем, что тебе и не снилось. Ты что, думаешь, бабки просто так в руки падают?

– Я родину защищал… У меня награды, – прошептал старик и схватился за сердце.

– Родину? – переспросил Утюг. – Вот до чего она довела тебя, твоя родина. – Он кивнул на старый полуразвалившийся диван, сиротливо стоявший в углу комнаты. – Ты посмотри, как живёшь – барахло одно, ящика даже приличного нету, и небось сидишь, с голода по­дыхаешь. И сколько вас таких, в натуре... Куда не зайдёшь, одна нищета. И кому вы здесь нужны? Ко­пыта отбросишь – закопают и никто даже не вспомнит... Всё, дедуля, нету больше твоей ро­дины. А побрякушки свои давай тащи, посмотрим. Будет что-нибудь стоящее – возьму…

Старик сглотнул комок, подступивший к горлу, и медленно поднялся, выпрямившись во весь рост.

– Не надо, я сам, – отстранился он от бандита и, подёргивая плечами, побрёл в другую ком­нату.

– Давай только быстрее, – крикнул ему вслед Утюг и повернулся к своему компаньону.

– Ну что, Маня, – угрожающе процедил он. – Я, значит, бандюк? А ты, выходит, святой. Вырядился как пижон и всё время хочешь в стороне остаться. Чистеньким, значит. Но так не выйдет, браток, и запомни – мы с тобой в одной связке, и случись что – топтать зону вместе пойдём.

– Послушай!

– Нет, это ты меня послушай, фраер. Слишком много ты о себе возомнил. Знаешь, что с такими на зоне случается…

– Руки вверх!

Утюг быстро оглянулся. На пороге комнаты стоял старик, он сжимал в руках старое охотни­чье ружьё. Руки старика слегка подрагивали, но на его лице была напи­сана такая отчаянная решимость, что Утюг в первый момент растерялся и невольно попятились на­зад.

– Руки вверх! – повторил старик. – Разбойники! Уходите отсель. Уходите или… – его го­лос сорвался, – сейчас же и застрелю.

Ну ты дед, даёшь, – силился улыбнуться Утюг, осторожно нащупывая в кармане руко­ятку револьвера. – Ну да ладно, пошутили и хватит…

– Андрей Степанович, вы не волнуйтесь, мы сейчас уйдём, – дрожащим голосом выкрик­нул Манин. – Но вы этим ничего не измените, закон на нашей стороне, и любой суд…

– Что ты несёшь? – прошипел Утюг и демонстративно поднял руки кверху. – Вот, де­дуля, всё нормально. Всё путём, мы, в натуре, поворачиваемся и уходим.

Он медленно попятился к выходу, подталкивая побледневшего от страха Манина.

– Извини, если что не так. – Утюг сделал ещё два шага по направлению к двери. – Расста­немся друзьями. Только вот… документы бы наши вернуть – тебе же они ни к чему…

– Забирайте все ваши бумажки и идите отсель, – грозно проговорил старик и шагнул по направлению к письменному столу.

Этого мгновения было достаточно. Утюг, быстро оценив обстановку, оттолкнул оторопев­шего Манина в сторону и натренированным движением бросился ста­рику прямо в ноги. Тот не успел ничего понять, только охнул и от сильного удара отлетел назад, со всего размаху врезавшись в стенку шкафа. Всё произошло в доли секунды, Манин как за­ворожён­ный смотрел на ружьё, которое, описав в воздухе длинную дугу, с грохотом упало на пол.

– Что стоишь? – крикнул ему Утюг, склоняясь над стариком. – Иди, помоги его поднять, сейчас грузчики должны прийти, блин. Только мокрухи нам ещё не хватало…

 

Старик медленно приходил в себя. Словно из пустоты доносились звуки: какой-то скре­жет, обрывки слов и жужжание электрической дрели. Во рту пересохло, сильно бо­лела го­лова и саднило ушибленное плечо. Старик открыл глаза и поморщился от яркого света. Он оказался в спальне лежащим на своей кровати, мимо него двое немолодых муж­чин в заса­ленной спецодежде проносили шкаф с вещами.

– Куда? – прошептал старик и сделал попытку подняться.

Резкая боль отозвалась во всём теле, защемило сердце, и старик протянул руку, пыта­ясь нащупать тумбочку, где хранились лекарства. Но тумбочки на месте не оказалось.

– Эй, давайте быстрее! – распоряжался Утюг. – Что вы как сонные мухи…

– Так не проходит, – отозвался один из грузчиков.

– Сейчас пройдёт! – Утюг исчез на кухне и вернулся оттуда с кувалдой и монтировкой. – Что, всему вас учить надо?

Послышался шум ударов и треск ломающегося дерева. Старик застонал и снова попы­тался подняться с кровати.

– А, дед, оклемался, – подошёл к нему Утюг. – А мы уж думали всё – придётся трупо­возку вызывать. Ну ты даёшь! Повоевать, значит, решил напоследок? Молоток. Что же ты только за стволом своим не следишь? Ружьишко-то заржавело, не смазывал его давно, да и зарядить забыл в спешке. – Он хохотнул и достал из кармана целлофановый пакет.

– Ты дед, того, не думай, что мы, в натуре, какие-нибудь отморозки. Мы старость ува­жаем, был бы ты помоложе – за такие фокусы замочили бы, и дело с концом. А тут даже подсобили тебе чуть. – Утюг полез в пакет. – Вот бумажки твои: паспорт, ветеранские книжки, –  всё со­брали. Деньги – триста восемь рублей, мы же, в натуре, не какие-нибудь крысы. И это… соседка была, просила продать буфет с посудой, телик твой доисторический и ещё чё-то по мелочи забрала. Я думаю, один хрен на свалку, отдал ей, так она бабки от­стегнула, вот – пятихатка. Правда, две сотни мы вычли… за грузчиков. И ещё побря­кушки твои я забрал, тридцать баксов за них положил – по десятке. Будет тебе на первое время, только перед бомжами не светись – обчистят в первую же ночь. И вообще, ты мне по­нравился. Шебутной старик. Если бомжатники будут обижать или какие-нибудь непонятки, скажи мне –  я им вдолблю в два счёта. Так что бывай, дед…

Утюг похлопал его по плечу и повернулся к грузчикам.

Чё застыли? Тряпки тоже давайте выносите. А комод кому оставили?

– Так хороший вроде. Жалко его на свалку.

– Хороший? Да кому сдалось это старьё? Ну забирай себе, может, за пару пузырей кому-ни­будь и загонишь. И давайте торопитесь, сейчас дизайнер придёт насчёт евроре­монта, а вам ещё кухню с ванной разбирать. Если за полчаса со всем управитесь – ящик пива сверху.

 – Это дело, – оживились грузчики и приподняли комод. – Тяжёлый, зараза, наверно, ан­тиква­риат…

– Подождите! – с мольбой в голосе простонал старик. – Фотографии…

Ну чё тебе ещё? – обернулся Утюг.

– Фотографии! Там…

– Стойте! – Утюг рывком отодвинул ящик комода. – Это, что ли?

Он достал старинный фотоальбом в золотом тиснённом переплёте и открыл наугад пер­вую попавшуюся страницу.

– Эх, – рассмеялся он. – Даже не цветные. И что их хранить, в натуре… С собою в гроб их потащишь?

– Изверг! – побледнел старик. – Ну подождите, я на вас управу найду. Сейчас встану, к Илье Григорьевичу, участковому нашему, пойду. Он тебя арестует.

– Ой, напугал! – Утюг подавился от смеха. – Ну ты, даёшь, деревня.  Твой участковый, как там его – Козёл Григорьевич, с нами в доле. Таких как ты, лохов, вычисляет и сдаёт. Ну, ста­рик, ну баклан…

– Будь ты проклят! Бог тебя за всё покарает...

– А я в бога не верю. И меня уже покарали. Власть наша – в шестнадцать лет на мало­летке закрыли. Шесть годков от звонка до звонка, так что не тебе меня жизни учить. И во­обще, – Утюг подошёл к старику вплотную, – что разлёгся тут? Всё, в натуре, давай ковы­ляй к вы­ходу. Сейчас рабочие придут ремонт делать. Халупа твоя – дерьмо, только что ря­дом с цен­тром. Эй! – крикнул он грузчикам. – Помогите его поднять, и кровать, давайте тоже выносите!

Но рабочие остались стоять на месте, стараясь смотреть куда-то в сторону.

– Я кому говорю, вы чё, не поняли?

Мразь ты! – тихо, но отчётливо проговорил один из них.

– Что? – ощерился Утюг. – Это кто тут такой борзой? Ты, что ли, сморчок? – он презри­тель­ным взглядом обвёл худощавую фигуру пожилого мужчины, стоявшего возле са­мой двери. – Так значит, ты, в натуре, здесь самый правильный? И самый крутой. Ну-ну… А вы, – кивнул Утюг остальным, – тоже крутыми стали? Забыли, как год назад пустые бу­тылки на свалке собирали и за сто грамм первому встречному готовы были от­даться? Так я опять вам это устрою, алкаши… А ну марш работать, живо!

Грузчики смешались, опустили глаза, и нерешительно потоптавшись на месте, мед­ленно разбрелись по комнате.

– А с тобой, фраер, мы сейчас разберёмся. – Утюг, сжав кулаки, сделал шаг по направ­ле­нию к рабочему. – Ты чё, в натуре, хоть знаешь, на кого наехал? Тебе известно, баклан, что за свой базар нужно отвечать?

– Эй, как там тебя… Утюг! – прохрипел старик. – Хватит! Оставь его, не надо, я уже ухожу…

– Ну вот, так бы и давно, дедуля, – обернулся Утюг. – Давай вставай-вставай, сейчас я тебе помогу. – А ты, – злобно фыркнул он грузчику, – больше мне на глаза не попадайся, а то ведь и замочу ненароком… козёл!

Старик кряхтя поднялся с кровати и, бережно обхватив руками альбом с фотогра­фиями, медленно заковылял к выходу. У порога он обернулся, в последний раз оглядев своё жи­лище. Комнаты были уже почти пусты, рабочие собирали разбросанные на полу вещи, складывая их в большие полиэтиленовые кульки с мусором. На глаза старика навер­нулись слёзы.

– Что же это такое? – покачал головой старик. – Вот и дожили, средь бела дня… Как же так? – Он тяжело вздохнул и скрылся за дверью.

– Эй! Фотографию уронил! – крикнул ему вдогонку Утюг, но старик не услышал.

Он наклонился и поднял выпавший из альбома снимок. На нём была изображена мо­лодая женщина с грудным ребёнком на руках. Женщина выглядела счастливой, она улыба­лась, наклонив голову к своей малютке. Фотография была любительская, нечёткая, кое-где изображение расплывалось. Утюг повертел её в руках и прочёл надпись на обо­ротной сто­роне: «г. Нижний Тагил».

– Нижний Тагил, – поморщился Утюг, и на него сразу же нахлынули воспоминания.

Он отчётливо вспомнил серый прямоугольный дворик детдома с высоким неприступ­ным забором и железными воротами, за которыми открывался редкий лес с тропинкой, ведущей прямо к озеру. За прозрачной листвой деревьев виднелась белая полоска автома­гистрали, а вдали вырисовывались очертания жилых домов близлежащего посёлка…

Время текло однообразно – короткие чёрные ночи чередовались с длинными серыми днями, которые повторялись с завидным постоянством и были похожи один на другой. Серый цвет… Он преследовал его всю жизнь – этот серый цвет. Раскрашенное в серые тона утро, линейка на сером, по­трескав­шемся от мороза плаце, занятия в учебных аудито­риях, работа в слесарных мас­терских и бесконечная уборка прилегающей территории. По­том вечер, ночь, утро – и всё по кругу… Серая бесцветная униформа, серые стены, серые глаза старших ребят, изби­вавших его в се­ром заплёванном туалете, и злые ночные слёзы, которые он стыдливо пря­тал, укрывшись с головой серым застиранным одеялом…

Там, в детдоме, вследствие ошибки, закравшейся в личное дело, где была пропущена буква в его фамилии, и вместо Устюгов значилось – "Утю­гов", он и получил своё прозвище, которое осталось с ним по жизни…

– Нижний Тагил, – тяжело вздохнул Утюг, вспомнив зал суда, бегающие, горящие от бе­шенства зрачки прокурора и торжественно-насмешливый голос судьи, объявляющий статью приговора.

Устюгов был спокоен и очень наивен – он до последнего надеялся, что адвокат укажет су­дье на ошибки и всё благополучно разрешится. Но ничего не разрешилось: несмотря на свой юный возраст, Устюгов получил шесть лет строгого режима и отправился в колонию для малолетних преступников по тяжеловесной статье – за убийство.

За убийство… Он до сих пор не мог выбросить из головы ту злополучную дискотеку, где их внезапно атаковали местные ребята. Драка была жестокой, в ход пошли железные цепи, прутья и всё, что попадалось под руку. Местные имели большой численный перевес, были старше и готовились к драке заранее, но детдомовцы за счёт сплочённости и при­родной зло­сти яростно отбили нападение. А последствия этого побоища были ужасны – не считая мно­гочисленных увечий и ранений, в ходе драки погибло двое ребят со стороны местных. Устю­гову пробили голову, он потерял сознание и не смог скрыться до приезда наряда милиции, а милиционеры, как всегда, не стали утруждать себя лишними разбира­тельствами, предъявив обвинения всем тем, кто остался на месте сражения.

Всё бы, возможно, и обошлось, ведь установить виновных в такой мясорубке было практически невозможно, но отец одного из убитых оказался большой шишкой, и делу придали серьёзный оборот… Устюгов хоть и смутно помнил события этого жестокого побоища, твёрдо был уверен, что никого не убивал, искренне недоумевая на допросах, в ходе кото­рых следователь мето­дично пытался выбить из него чистосердечное признание. Нашлись и свидетели, ко­торые дружно назвали его убийцей. Кончилось всё тем, что Устюгова сде­лали козлом от­пущения, и только благодаря своему юному возрасту он не получил мак­симального нака­зания.

С другой стороны, в колонии к нему отнеслись с уважением. Пройдя по такой серьёз­ной статье и показав себя с «хорошей» стороны, Утюг уже в скором времени стал ходить в ав­торите­тах, а когда перешёл на взрослую зону, то и там нашёл себе достойное место. Да и зона мало чем отличалась от детдома. Та же самая серая униформа, однообразный распо­рядок дня, и те же законы, которые Устюгов усвоил ещё с детства: «Никому не верь, ни­чего не бойся и помни, что человек человеку – волк, и никто, кроме тебя самого, тебе не поможет»… Правда, на зоне всё было гораздо жёстче, и любая ошибка или проявление слабости грозили не про­сто выволочкой, а иногда – смертью…

– Нижний Тагил, – задумчиво повторил Утюг и отложил фотографию.

Он поднял ещё один снимок и в первое мгновение оторопел от неожиданности. Каза­лось, он увидел там себя самого. С фото на него смотрел мужчина в военной форме, две большие звёздочки на погонах соответствовали званию подполковника. Военный стоял во весь рост, и губы его застыли в открытой, чуть насмешливой улыбке. Утюг как зачарованный всматривался в изображение, удивляясь поразительному сходству между ними. Такие же черты лица: чуть угловатый подбородок, впалые щёки, мясистый нос и глаза… Глаза! Утюгу чудилось в них что-то до боли знакомое, родное; ему казалось, что где-то он их уже видел. Он похолодел от страшной догадки и рывком перевернул фотографию. На обороте было нацарапано: «Устюгов Р.А. 1974 г.»

– Не может быть, – прошептал Утюг. – Манин, а ну иди сюда! – истерично закричал он. – Эй, где ты там?

Агент приоткрыл дверь и осторожно заглянул в комнату.

– Я тут, рабочим вот задание давал…

– Заглохни, – нервно перебил его Утюг. – Как фамилия хозяина квартиры?

– Старика, что ли, которого кинули? Сейчас… Устюгов Андрей Степанович…

– Что? – прошипел Утюг и машинально полез в карман за пистолетом. – Ну, сука, убью!

– Ты это… ты чего? – Манин наткнулся на его взгляд и ощутил животный ужас. – Я же того… всё нормально прошло, успели… Что с тобой?

– Скотина! Я тебя всё равно когда-нибудь пришью. – Утюг оттолкнул обезумевшего от страха агента и бросился к двери.

 Он на одном дыхании преодолел четыре лестничных пролёта и выскочил на улицу, нервно озираясь по сторонам.

– Эй! – Утюг заметил курившего возле подъезда грузчика. – Где тот старик, из квар­тиры?

– Старик? – Грузчик обернулся и быстро затушил окурок. – Да вон там, на лавочке си­дит, отдыхает…

Утюг, не разбирая дороги, ринулся к соседнему подъезду. Старик неподвижно сидел на скамейке и жмурился под лучами яркого солнца, руки его судорожно сжимали альбом с фо­тографиями.

– Дед! – Утюг, задыхаясь, остановился возле старика. – Ты это, того… извини, что так вы­шло. Ну я же не знал, в натуре, дед! Ваня я, Иван Устюгов. Внук твой, получается. Вот, – он нервно пошарил по карманам, – мои водительские права. Видишь – фотка, имя, фами­лия…

– Ваня? – еле слышно отозвался старик. – Нашёлся! Ваня…

– Да, да, в натуре. Дед, ну ты прости, тут такое… – Утюг со вздохом опустился на ска­мейку. – Ты не переживай, ошибка вышла, сейчас всё вернём и мебель на место расста­вим. А лучше давай я распоряжусь, тебе сразу евроремонт сделаем, а потом всё новьё за­купим. От­делаем твою хату под люкс, что не узнаешь, – Утюг нервно рассмеялся. – Ты только не обижайся, дед, да я тебе десять таких квартир могу купить. Скажи, что тебе надо, – всё сделаю, у меня бабок до фига, хочешь, завтра же в круиз загранку поедем. Или, – нахмурился он, – махнём лучше в Нижний, ты мне могилу родителей покажешь. Вот ведь как. Мне говорили, что никаких сведений, типа, не имеется, а ты, оказывается, здесь, в Москве. Не ожидал. Да и не думал родню отыскать. Как всё вышло… Дед, а ты мне расскажешь об отце? Какой он был и вообще… Дед, ну что ты молчишь? Ты же простишь меня, ну, в натуре, я больше не буду… Эй, что с тобой?

Утюг всмотрелся в лицо старика. Оно было неподвижно, словно сделанное из воска: за­стывшие скулы, чуть заострившийся нос, лишь на губах играла живая, чуть заметная улыбка.

– Ты чего? – Утюг затеребил его за руку. – Ну-ну, вставай! Пойдём, жарко тут.

Старик покачнулся и завалился набок. Он выпустил из рук альбом, и фотографии вее­ром разлетелись по земле.

– Дед, ты что? Тебе плохо, дед? – Утюг задрожал и судорожно попытался нащупать его пульс. – Эй, кто-нибудь, – отчаянно завопил он, – вызовите врача, в натуре, человеку плохо!

Вышедшая из подъезда пожилая женщина тут же бросилась к старику и схватила его за руку.

– Боже ты мой! – заголосила она. – Помер! Это же Андрей Степанович из соседнего подъ­езда! Помер…

Вокруг них стали собираться люди и уже через минуту они плотным кольцом обсту­пили скамейку. Утюг застыл, не в силах пошевелиться. Словно в ту­мане, он смотрел, как двое мужчин приподнимают тело старика, его родного деда, и кла­дут на землю.

Подсобил бы хоть, – еле слышно проворчал один из них.

– Это всё эти, бандюки, – зашептала какая-то старуха, опасливо покосившись в сторону Утюга. – Говорят, квартиру у него отобрали, и мебель вон всю повыносили

– Ах, что творится, – поддакнула ей другая. – Довели человека, и управы на них не най­дётся…

– …Сталина на них на всех надо, изверги. Дед вежливый такой был, добрый – всегда по­здоровается, поспрашивает, что и как; внука вот всё искал…

– …Он ветераном войны был… И говорят, сын у него погиб на ядерном объекте…

– …Что же делается! Один-одинёшенек, и похоронить даже будет некому…

– Нет, так не может быть, – прошептал Утюг и прислонился к стене.

Солнце неожиданно скрылось, и в небе стали сгущаться тучи. Серые тучи… Небо тоже стало серым, и всё вокруг, словно под кистью опытного художника-маляра, тут же окраси­лось в серые тона. Люди спешно стали расходиться, вспомнив, что все они куда-то торопи­лись и здесь оказались совсем случайно. Внезапный порыв ветра подхватил рассы­панные по земле фотографии, и закружил их в безумном вихре под аккомпанемент раска­тов грома и надвигающегося ливня. Один снимок, несколько раз перевернувшись в воз­духе, опустился рядом, и Утюг долго всматривался в неподвижно застывшее изображе­ние, пока оно не ис­чезло, медленно угасая с первыми каплями летнего проливного до­ждя…

 

2009